Неточные совпадения
— Нет, барин, нигде не видно! — После чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню не песню, но что-то такое длинное, чему и конца не было. Туда все вошло: все ободрительные и побудительные крики, которыми потчевают лошадей по всей России от одного конца до другого; прилагательные всех родов без дальнейшего разбора, как что
первое попалось на
язык. Таким образом дошло до того, что он начал называть их наконец секретарями.
Француз или немец век не смекнет и не поймет всех его особенностей и различий; он почти тем же голосом и тем же
языком станет говорить и с миллионщиком, и с мелким табачным торгашом, хотя, конечно, в душе поподличает в меру перед
первым.
Я понял его: бедный старик, в
первый раз от роду, может быть, бросил дела службы для собственной надобности, говоря
языком бумажным, — и как же он был награжден!
По комнатам разносились их звонкие голоса, доходили до сада, или тихо передавали они, как будто рисуя друг перед другом узор своей мечты, неуловимое для
языка первое движение, рост возникающей мысли, чуть слышный шепот души…
— Теперь брат ее съехал, жениться вздумал, так хозяйство, знаешь, уж не такое большое, как прежде. А бывало, так у ней все и кипит в руках! С утра до вечера так и летает: и на рынок, и в Гостиный двор… Знаешь, я тебе скажу, — плохо владея
языком, заключил Обломов, — дай мне тысячи две-три, так я бы тебя не стал потчевать
языком да бараниной; целого бы осетра подал, форелей, филе
первого сорта. А Агафья Матвевна без повара чудес бы наделала — да!
— Читал
первые две части, на российский
язык переведенные.
Заслуги твои о российском слове суть многообразны; и ты почитаешися в малопритяжательном сем своем труде яко
первым основателем истинных правил
языка нашего и яко разыскателем естественного расположения всяческого слова.
Первая книга, печатанная на английском
языке, была «Рассуждение о шашечной игре», переведенное с французского
языка.
У Карла Иваныча в руках была коробочка своего изделия, у Володи — рисунок, у меня — стихи; у каждого на
языке было приветствие, с которым он поднесет свой подарок. В ту минуту, как Карл Иваныч отворил дверь залы, священник надевал ризу и раздались
первые звуки молебна.
— Какое о недоимке, братец ты мой! — отвечал
первый мужик, и в голосе его уже не было следа патриархальной певучести, а, напротив, слышалась какая-то небрежная суровость, — так, болтал кое-что;
язык почесать захотелось. Известно, барин; разве он что понимает?
Две
первые раздражали его тяжелым, неуклюжим
языком и мелочной, схоластической полемикой с двумя вторыми, Самгину казалось, что эти газетки бессильны, не могут влиять на читателя так, как должны бы, форма их статей компрометирует идейную сущность полемики, дробит и распыляет материал, пафос гнева заменен в них мелкой, личной злобой против бывших единомышленников.
Его слова развязали
языки, люди как будто очнулись от дремоты,
первым выступил редактор, он, растирая ладонью сероватую бородку, сказал...
Не помню, как я разделался с
первым рапортом: вероятно, я написал его береговым, а адмирал украсил морским слогом — и бумага пошла. Потом и я ознакомился с этим
языком и многое не забыл и до сих пор.
В бумаге еще правительство, на французском, английском и голландском
языках, просило остановиться у так называемых Ковальских ворот, на
первом рейде, и не ходить далее, в избежание больших неприятностей, прибавлено в бумаге, без объяснения, каких и для кого. Надо думать, что для губернаторского брюха.
— А сам
первый по латинскому
языку! — вдруг крикнул из толпы один мальчик.
Поколь, дескать, я ношу на себе эти деньги — „я подлец, но не вор“, ибо всегда могу пойти к оскорбленной мною невесте и, выложив пред нею эту половину всей обманно присвоенной от нее суммы, всегда могу ей сказать: „Видишь, я прокутил половину твоих денег и доказал тем, что я слабый и безнравственный человек и, если хочешь, подлец (я выражаюсь
языком самого подсудимого), но хоть и подлец, а не вор, ибо если бы был вором, то не принес бы тебе этой половины оставшихся денег, а присвоил бы и ее, как и
первую половину“.
С самого
первого взгляда на него Иван Федорович несомненно убедился в полном и чрезвычайном болезненном его состоянии: он был очень слаб, говорил медленно и как бы с трудом ворочая
языком; очень похудел и пожелтел.
Слушая то Софью Васильевну, то Колосова, Нехлюдов видел, во-первых, что ни Софье Васильевне ни Колосову нет никакого дела ни до драмы ни друг до друга, а что если они говорят, то только для удовлетворения физиологической потребности после еды пошевелить мускулами
языка и горла; во-вторых, то, что Колосов, выпив водки, вина, ликера, был немного пьян, не так пьян, как бывают пьяны редко пьющие мужики, но так, как бывают пьяны люди, сделавшие себе из вина привычку.
И
язык изменяет ей на каждом шагу; самый образ проявления самоволия мысли и чувства, — все, что так неожиданно поразило его при
первой встрече с ней, весь склад ума, наконец, характер, — все давало ей такой перевес над бабушкой, что из усилия Татьяны Марковны — выручить Веру из какой-нибудь беды, не вышло бы ровно ничего.
Первый раз в жизни я видел такой страшный лесной пожар. Огромные кедры, охваченные пламенем, пылали, точно факелы. Внизу, около земли, было море огня. Тут все горело: сухая трава, опавшая листва и валежник; слышно было, как лопались от жара и стонали живые деревья. Желтый дым большими клубами быстро вздымался кверху. По земле бежали огненные волны;
языки пламени вились вокруг пней и облизывали накалившиеся камни.
Таким образом, оригинальные краски исторических религий обесцвечиваются, все конкретное отходит в экзотеризм, а в качестве эзотерического содержания подставляется доктрина теософического общества, столь озабоченного распространением универсального религиозного волапюка [Волапюк (от англ, world — мир и speak —
язык) —
первый искусственный международный
язык, созданный в 1880 г.
Особую разновидность естественной религии, или «религии вообще», составляет так наз. теософическая доктрина, согласно которой все религии имеют общее содержание, говорят одно и то же, только разным
языком, причем надо отличать эзотерическое учение, ведомое лишь посвященным, и экзотерическое, существующее для profanum vulgus [Непосвященная толпа (лат.) — выражение Горация («Оды», II, 1,1)]; различия символики и обряда, обусловливаемые историческими причинами, существуют только во втором, но не в
первом.
И иных Бог поставил в Церкви, во-первых, апостолами, во-вторых, пророками, в-третьих, учителями; далее имущими силы, также дары исцелений, вспоможения, управления, разные
языки» (1 Кор. 12:4-11,28).
Вот этого-то общества, которое съезжалось со всех сторон Москвы и теснились около трибуны, на которой молодой воин науки вел серьезную речь и пророчил былым, этого общества не подозревала Жеребцова. Ольга Александровна была особенно добра и внимательна ко мне потому, что я был
первый образчик мира, неизвестного ей; ее удивил мой
язык и мои понятия. Она во мне оценила возникающие всходы другой России, не той, на которую весь свет падал из замерзших окон Зимнего дворца. Спасибо ей и за то!
Неосторожный, невоздержный на
язык, он беспрестанно делал ошибки; увлекаемый
первым впечатлением, которое у него было рыцарски благородно, он вдруг вспоминал свое положение и сворачивал с полдороги.
Да, ты прав, Боткин, — и гораздо больше Платона, — ты, поучавший некогда нас не в садах и портиках (у нас слишком холодно без крыши), а за дружеской трапезой, что человек равно может найти «пантеистическое» наслаждение, созерцая пляску волн морских и дев испанских, слушая песни Шуберта и запах индейки с трюфлями. Внимая твоим мудрым словам, я в
первый раз оценил демократическую глубину нашего
языка, приравнивающего запах к звуку.
Во-первых, оно правильнее, а во-вторых, одним немецким словом меньше в русском
языке.
Когда я привык к
языку Гегеля и овладел его методой, я стал разглядывать, что Гегель гораздо ближе к нашему воззрению, чем к воззрению своих последователей, таков он в
первых сочинениях, таков везде, где его гений закусывал удила и несся вперед, забывая «бранденбургские ворота». Философия Гегеля — алгебра революции, она необыкновенно освобождает человека и не оставляет камня на камне от мира христианского, от мира преданий, переживших себя. Но она, может с намерением, дурно формулирована.
Немецкая наука, и это ее главный недостаток, приучилась к искусственному, тяжелому, схоластическому
языку своему именно потому, что она жила в академиях, то есть в монастырях идеализма. Это
язык попов науки,
язык для верных, и никто из оглашенных его не понимал; к нему надобно было иметь ключ, как к шифрованным письмам. Ключ этот теперь не тайна; понявши его, люди были удивлены, что наука говорила очень дельные вещи и очень простые на своем мудреном наречии; Фейербах стал
первый говорить человечественнее.
Так как Карл Иваныч не один раз, в одинаковом порядке, одних и тех же выражениях и с постоянно неизменяемыми интонациями, рассказывал мне впоследствии свою историю, я надеюсь передать ее почти слово в слово: разумеется, исключая неправильности
языка, о которой читатель может судить по
первой фразе.
Не был еще интеллигентом Пушкин, величайшее явление русской творческой гениальности
первой трети века, создатель русского
языка и русской литературы.
Виктор Николаич в
первую минуту считал себя погибшим, — проклятый
язык сегодня губил его второй раз, но улыбка Привалова спасла его.
— А вы вот где, батенька, скрываетесь… — заплетавшимся
языком проговорил над самым ухом Привалова Веревкин; от него сильно пахло водкой, и он смотрел кругом совсем осовелыми глазами. — Важно… — протянул Веревкин и улыбнулся пьяной улыбкой. Привалов в
первый еще раз видел, что Веревкин улыбается, — он всегда был невозмутимо спокоен, как все комики по натуре.
Когда-то очень давно Агриппина Филипьевна и Хиония Алексеевна воспитывались в одном московском пансионе, где требовался, во-первых, французский
язык, во-вторых, французский
язык и, в-третьих, французский
язык.
Во-первых, пани Марина приняла Хину с ее французским
языком с такой леденящей любезностью, что у той заскребли кошки на сердце; во-вторых, Давид, отлично знавший Хионию Алексеевну по Общественному клубу, позволил себе с ней такие фамильярности, каких она совсем не желала для
первого визита.
Князь воротился и глядел на нее как истукан; когда она засмеялась — усмехнулся и он, но
языком все еще не мог пошевелить. В
первое мгновение, когда он отворил ей дверь, он был бледен, теперь вдруг краска залила его лицо.
— Почему? Что тут странного? Отчего ему не рассказывать?
Язык есть. Я хочу знать, как он умеет говорить. Ну, о чем-нибудь. Расскажите, как вам понравилась Швейцария,
первое впечатление. Вот вы увидите, вот он сейчас начнет, и прекрасно начнет.
— Не перешибай. Не люблю… Говорю тебе русским
языком: все подлецы. И
первые подлецы — мои зятья… Молчи, молчи! Пашка Булыгин десятый год грозится меня удавить, немец Штофф продаст, Полуянов арестант, Галактион сам продался, этот греческий учителишка тоже оборотень какой-то… Никому не верю! Понимаешь?
— Знать-то знает… как не знать… Только, право, не придумаю, как бы это сделать… — задумался приказчик. — Ну, была не была! — вскликнул он, еще немножко подумавши. — Тащи шапку, скидавай сапоги. Так уж и быть, избавлю тебя, потому знаю, что человек ты добрый —
языком только горазд лишнее болтать. Вот хоть сегодняшнее взять — ну какой черт совал тебя
первым к нему лезть?
— Ни-ни! — ответил Патап Максимыч. — Подъезжали было,
первая сестрица моя любезная, да он такого им пару задал, что у них чуть не отнялись
языки. Нет, пришло, видно, время, что скитам больше не откупаться. Это ведь не исправник, не правитель губернаторской канцелярии. Дело шло начистоту.
Настоящее его имя было Иван Макаров, но брат Степан с
первого же раза прозвал его Ванькой-Каином. Собственно говоря, ни проказливость нрава, ни беззаветное и, правду сказать, довольно-таки утомительное балагурство, которыми отличался Иван, вовсе не согласовались с репутацией, утвердившейся за подлинным Ванькой-Каином, но кличка без размышления сорвалась с
языка и без размышления же была принята всеми.
Из Закона Божия — Ветхий завет до «царей» и знание главнейших молитв; из русского
языка — правильно читать и писать и элементарные понятия о частях речи; из арифметики —
первые четыре правила.
Прежде всего укажу на Перхунова и Метальникова, из которых
первый, выражаясь нынешним
языком, представлял собой либеральный элемент, а второй — элемент консервативный.
Долго чинилась Варя, не сразу ответа добилась от нее Никитишна. Стыдно было ей
первой говорить… Облокотясь на стол, склоня хорошенькую головку на руку и закрывая пол-лица пышным миткалевым рукавом, долго и много она отнекивалась. Наконец общие просьбы девиц и неотступные убежденья Никитишны развязали Варе
язык.
И на тот самый день [1 сентября 1743 года.] палачи на площади резали
языки у Степана Васильича с сыном и били их кнутом; резали
язык и
первой петербургской красавице Наталье Федоровне и, взвалив ее нá плечи дюжего мужика, полосовали кнутом нежное, всенародно обнаженное тело…
Долго жизнь не давала мне достаточно досугов, но в начале 80-х годов, по поводу приезда в Петербург
первой драматической труппы и моего близкого знакомства с молодым польско-русским писателем графом Р-ским, я стал снова заниматься польским
языком, брал даже уроки декламации у режиссера труппы и с тех пор уже не переставал читать польских писателей; в разное время брал себе чтецов, когда мне, после потери одного глаза, запрещали читать по вечерам.
Здесь будет кстати задать вопрос
первой важности: чье влияние всего больше отлиняло на мне как писателе по содержанию, тону, настроению,
языку?
Жаль было… мою милую ученицу и приятельницу Лизу. Я ее просил писать мне из Парижа по-русски, что было бы ей полезно для ее орфографии. И в
первом же ее письмеце на русском
языке стояли такие строки:"Пет Мич"(то есть Петр Дмитриевич). Я ее (то есть все) больше и больше рисую, а у нас здесь будет скоро revolution". Она осталась верна себе по части политики, хотя немножко рано предсказала переворот 4 сентября.
В А.И. чуялось что-то гораздо ближе к нам, что-то более демократическое и знакомое нам, несмотря на то, что он был на целых 6 лет старше Тургенева и мог быть, например, свободно моим отцом, так как родился в 1812, а я в 1836. Но что особенно, с
первой же встречи, было в нем знакомое и родное нам — это то, что в нем так сохранилось дитя Москвы, во всем: в тембре голоса, в интонациях, самом
языке, в живости речи, в движениях, в мимической игре.
Наши личные отношения остались очень хорошими. Через много лет, в январе 1871 года, я его нашел в Варшаве (через которую я проезжал тогда в
первый раз) лектором русского
языка в университете, все еще холостяком и все в тех же двух комнатах"Европейской гостиницы". Он принадлежал к кружку, который группировался около П.И.Вейнберга.